Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
Часть 1, Глава 1(фрагмент)
 
Небо покрылось темными тучами и отражалось в воде леденящей сталью. Волны, начав игриво щекотать борта корабля, очевидно, остались недовольными его неуязвимостью. Поэтому с нарастающей агрессивностью они беспощадно били судно, заставляя его наклоняться в разные стороны до угрожающего ему и его обитателям уровня.
Внезапный шторм сменил у пассажиров стремление преодолеть страх на апатию. И если в начале пребывания на корабле они избегали общаться и смотреть в глаза друг другу, словно стыдясь того, что с ними произошло, то теперь всячески демонстрировали свою общность, взаимопонимание и общее молчаливое согласие не впадать в панику. Вопреки угрозам моря они расположились в большом центральном салоне, обсуждая насущные проблемы России и ее будущего.
Инга Сергеевна стояла одна у окна закрытой палубы. На ней было длинное шерстяное платье - черное с белой отделкой, которое подчеркивало стройность и грациозность ее великолепной фигуры. В тон платью были белые шнурованные полусапожки, белая с черной отделкой сумка. Завершала туалет черная, окантованная белой лентой, шляпа с большими полями. Она подчеркивала красоту ее лица, его мраморную кожу и большие сине-зеленными глаза, окаймленными длинными черными ресницами. Инга смотрела на море с обреченностью, в которой уже не было места страху. Выросшая у моря, она с детства знала, что нельзя долго смотреть с палубы корабля на волны во время шторма - это вызывает головокружение и тошноту. Вместе с тем, она отрешенно смотрела в окно, демонстрируя морю, что готова отдаться во власть судьбы.
Она не могла не видеть, что пассажиры, с которыми она оказалась на этом корабле, с завидным самообладанием расположились в салоне и ведут беседы. Ее манила эта компания, но она не решалась присоединиться к ним. Это был цвет российской интеллигенции из разных сфер общественной жизни и науки, в том числе, и ярчайшие представители философской мысли ХХ века: Н. Бердяев, Н. Лосский, С. Булгаков и многие другие. Там был и наиболее ей известный своими трудами социолог Питирим Сорокин. Инга Сергеевна знала, что они здесь потому, что их выслали из России. Эта высылка - наказание, заменившее расстрел.
Когда-то Инга Сергеевна готовила доклад 'Об ответственности общества перед интеллигенцией и ответственности интеллигенции перед обществом' для выступления на философском семинаре в институте, возглавляемым академиком Останговым. При подготовке к докладу она перечитала массу литературы по теме, в том числе и сюжеты, которые открыли в деталях драматизм тех событий. В статье М.С. Геллера в журнале 'Вопросы философии' ? 9,1990 г. были такие слова: 'Один из высылаемых вспоминал, что при посадке на пароход на лицах провожающих было изумление и тоска: ни один человек, как и мы сами, не мог, по-видимому, понять смысла нашего странного наказания - высылки за границу, - в то время, когда каждый почел бы для себя за спасение уход из советского эдема'.
В этом был парадокс их трагедии,- вспоминала Инга Сергеевна свои тогдашние записи, - каждый почел бы за спасение уход из 'советского эдема', в то время как каждый не хотел уезжать из страны, потому что думал не о своем личном спасении, а о спасении всего Отечества от тех бед, которые им уже виделись тогда. Глубокие знания, исследования и понимание того, что происходит, позволяли им быть провидцами. Именно потому эта 'высылка-спасение' была наказанием как с позиции высылающих, так и с позиции высылаемых.
В памяти воскресли те дни, когда социологи, в силу открывшихся в хрущевскую оттепель возможностей, энергично принялись изучать еще недавно недоступные труды многих из тех, кто присутствовал на корабле. Однако и тогда, в середине шестидесятых, нереальность достижения подлинной свободы стала проявляться в нападках со стороны блюстителей 'принципов' на тех социологов, которые пытались считать 'теорию стратификации' Питирима Сорокина более достоверно объясняющей социальную структуру общества, чем марксистская 'теория классов'. Обращение же к идеям философа по теории конвергенции вообще считалось почти крамолой.
И вот она здесь, вместе с ними, с этими знаменитостями, с которыми можно непосредственно пообщаться. Она и сама много усердия отдала гуманитарной науке, будучи юристом, социологом, доктором философии. У нее есть о чем поговорить с ними. Но все дело в том, что она знала их, а они ее - нет. И она не была уверена в том, что они захотят с ней общаться. Пути, приведшие их на этот корабль, были разные: они - высланы государством в лице высших представителей власти по спискам, контролируемым самим Лениным, а она здесь - добровольно, по собственному решению. И ей казалось, что узнай это, они ни за что не захотят общаться с ней.
Инга Сергеевна уже не понимала, отчего плохо себя почувствовала - то ли от качки, то ли от глубокого душевного дискомфорта и отчаянного одиночества. Головокружение, тошнота вынудили ее покинуть палубу и расположиться на диванчике другого маленького салона, где она снова оказалась одна. Она облокотилась на мягкую спинку дивана и закрыла глаза. Через какое-то время вздрогнула, сообразив, что качка погрузила ее в дремоту, которая только усилила плохое самочувствие.
Никого не было рядом, чтобы попросить хотя бы стакан холодной воды. Превозмогая тошноту, она решила снова вернуться на ту же закрытую, но прохладную палубу. Идти было трудно, и от падения ее спасла большая бочка, за которую она ухватилась. Остановившись, она с опаской посмотрела в окно. Корабль еще сильно качало, но нельзя было не заметить, что солнце, преодолевая натиск облаков, возвращало морю присущий ему сине-зеленый цвет и укрощало его свирепость. Теперь уже казалось, что игра океана с кораблем была затеяна для того, чтобы взбодрить его томящихся пассажиров. А волны, словно недовольные тем, что использованы впустую, нехотя отступали, отплевываясь все меньшей силы плевками...
Инга Сергеевна стала смотреть по сторонам, чтобы разглядеть поблизости место, где бы можно было присесть, и увидела приближающегося стройного мужчину. Он был примерно возраста Иисуса Христа, строен и привлекателен. Тщательно зачесанные наверх волосы красиво обрамляли большой лоб и подчеркивали правильность черт лица. А очки и белоснежный воротник сорочки, развернутый на темный пиджак, придавали всему облику незнакомца строгость и академичность. Вдруг Инга Сергеевна сообразила, что это никто иной, как Питирим Сорокин. Глубокий взгляд его умных, пытливых глаз был устремлен на нее и вызывал страх. Казалось, что он потребует объяснения о том, как она оказалась на этом корабле.
Она мгновенно повернула голову в противоположную сторону, делая вид, что не придала значения появлению на палубе незнакомого ей человека. Но что-то невероятное произошло в этот момент. Острое чувство словно поглотило все ее тело и исстрадавшуюся душу. Она застыла, не шевелясь, дабы не нарушить это волшебство душевного и телесного состояния. Голова продолжала кружиться, но это было уже иное головокружение. Это было головокружение от всепоглощающей любви и ощущения себя желанной. Затем она почувствовала, что тихо, осторожно поворачивается в замкнутом кругу сильных рук мужчины, обнимающего ее сзади. Оказавшись с ним лицом к лицу, Инга остановилась и хотела ему что-то сказать, но горло не реагировало на ее усилия. Что-то мешало ему издавать звуки. Она смотрела в глаза хорошо знакомого и в то же время неизвестного мужчины и ощущала все большее растворение своего тела в нем. Тут она почувствовала, что может все же заставить горло с нежностью произнести его имя, но оно показалось каким-то странным. Для официального и непривычного - Питирим - она не могла найти ласкательного эквивалента и потому молча уткнулась лицом в его плечо и заплакала слезами любви, на которую, как ей казалось, она уже не была способна.
- Не надо, не надо плакать, - произносил он, прижимаясь щекой к ее щеке, а руками все сильнее обнимая ее тело,- все будет замечательно. Мы все преодолеем. Ничто не пропадает в этой жизни зря. Все, что в нас есть - наши знания, наш опыт, трудолюбие,- все еще послужат и нам, и людям. Я уверен в этом.
Он остановился. Затем тоном, каким взрослые рассказывают детям сказки и разные истории, продолжил, еще сильнее прижав свою щеку к ее щеке:
- Я знаю, почему ты не решалась с нами общаться. Ты считаешь, что мы попали сюда разными путями. Нас выслали, выставили, а ты - сама, добровольно. Но это неверно. Ты заблуждаешься. Тебя тоже выставили, только в другой форме, не так явно. Эмиграция в большинстве случаев - это высылка, потому что она является следствием причин, которые тебя выталкивают, если не силой, как нас, оказавшихся на этом корабле, то общим потоком неудовлетворенных жизнью, невидящих перспектив, охваченных страхом перед разного рода войнами, конфликтами. Но какими бы путями не оказались эмигранты на чужой земле (высланными, бежавшими, или уехавшими добровольно), эмиграция - это всегда риск, всегда преодоление, требующее огромных усилий, смелости и дерзости. Это всегда ломка привычных стандартов жизни, к которым человек привык, адаптация к новому образу жизни, культуре, языку общения. Сколько страданий претерпели представители высшего российского общества, его цвет, вытолкнутые большевистским переворотом? А сколько пришлось преодолеть первым американским поселенцам, так называемым пилигримам, которые бежали в Америку от религиозных преследований, чтобы жить свободно! Около половины из них умерло в первую тяжелую зиму на новой Земле, где они закладывали основы демократического общества.
Он остановился, повернул голову к морю, которое все более умиротворялось и, глядя куда-то вдаль, продолжал тоном философа-мудреца, к которому устремлены взгляды огромной воображаемой толпы слушателей:
- Эмиграция - это часто поиск спасения, пути выживания не только в физическом смысле этого слова, но и дерзновенный поиск нравственно-духовного выживания, которое дает свобода. Что бы ни случилось в будущем, я знаю теперь три вещи, которые сохраню в голове и сердце навсегда. Жизнь, даже самая тяжелая - это лучшее сокровище в мире. Следование долгу - другое сокровище, делающее жизнь счастливой, и дающее душе силы не изменить своим идеалам. Третья вещь, которую я познал, заключается в том, что жестокость, ненависть и несправедливость не могут и никогда не сумеют создать ничего вечного ни в интеллектуальном, ни в нравственном, ни в материальном отношении.
Для Инги Сергеевны было очень важно то, что говорит авторитетнейший философ. Он словно отвечал на мучившие ее вопросы. Но сейчас... сейчас она хотела только ощущать блаженство в его объятиях. Сейчас он был для нее только мужчиной, которого она хотела как женщина. Она слегка отстранилась, высвободила руку, прижатую к его груди и, выражая взглядом всю жажду любви, нежно прислонила ладонь к его губам. И он, поняв ее, замолк, еще сильнее прижав ее к себе, покрывая поцелуями каждую частичку ее лица. Когда его губы коснулись ее глаз, они показались столь горячими, что она сильно зажмурилась...
Х Х Х
Инга сильно зажмурила глаза, затем открыла и снова закрыла, чтобы не притупить всю остроту счастья. Счастья от близости с мужчиной, который, казалось, явился к ней для того, чтобы вознаградить тем, для чего только она, быть может, была создана, но чего недополучила в жизни - подлинной любви.
Она протянула руки к его лицу, которое хотела приблизить к себе, но с ужасом ощутила пустоту. Руки ее поднимались и падали, не найдя то, к чему были устремлены. Она испуганно открыла глаза, снова зажмурила их и вдруг поняла, что жар глазам сообщали не губы влюбленного в нее и любимого ею мужчины, а назойливый луч солнца. Она уткнулась лицом в подушку, которую отчаянно начала избивать кулаками и, устав, заплакала. Она заплакала жалобно, как ребенок, у которого внезапно улетел любимый воздушный шарик. Явь неотступно заявляла о себе, но ни тело, ни душа не хотели расставаться с волшебным сном, и были охвачены сексуальным возбуждением.
Инга с ненавистью глянула на окно, пропустившее этот неуместный, нахальный луч-разлучник и пожалела, что не зашторила на ночь окна. Она обычно с ранних весенних дней не затемняла их, обрамленных с обеих сторон тяжелым гобеленом. Пробуждение от естественного утреннего света придавало бодрость и прилив энергии.
Уже прошло семь лет с тех пор, как ей не нужно было отправляться рано утром на работу, либо по общественным делам, но с привычкой вставать рано она так и не рассталась. В отличие от предыдущей активной научной и общественной жизни в России, здесь, в Америке, Инга могла себе позволить не подстраховываться будильником, а для пробуждения надеяться только на утренний свет, появляющийся в окне в соответствии с вечными законами природы.
А сейчас она ненавидела это, установленное ею же правило и, вопреки своим материалистическим взглядам, непременно хотела вернуться в сон, так как была еще полностью в его власти. Инга вскочила с постели и с остервенением задвинула светонепроницаемые шторы, после чего спальня погрузилась во мрак. Она тут же улеглась в постель, накрылась с головой одеялом и замерла с неукоснительной верой, что вернется в этот же сон. Но вопреки ее желанию окунуться в мистику, пробуждение все более наполнялось мыслями и проблемами повседневной реальности, и ей стало одиноко, тоскливо и неуютно в полумраке спальни. ...
.......

Порой уже казалось, что и не было той, прежней жизни, что не с ней все было - получение диплома юриста, защита кандидатской и докторской диссертаций, заведование большим перспективным отделом в академическом институте, почет и уважение со стороны руководства и подчиненных, конференции и семинары. Ежедневно наполненная волнующими событиями творческая жизнь и... поздняя любовь, короткий тайный роман с академиком Останговым. Любовь, как награда всей ее жизни, как кульминация успеха ее как личности, как женщины, - все, чем она пожертвовала ради того, чтоб не жить по разные стороны океана с дочерью.
Первое время проживания в Америке Инга старалась отбрасывать любые душевные волнения, напоминающие об этом. Так распорядилась судьба, значит нужно принимать жизнь такой, как она сложилась и не оглядываться назад, тем более что сложилось жизнь наилучшим образом, - рассуждала она.
И вот этот сон! Почему, почему он спровоцировал эту тревожность, эту тяжесть? Почему так хочется разрыдаться, выплеснуть все, что накопилось? Но что накопилось? Кому сказать?
.....Время приближалось к десяти утра и солнце, которое ее так некстати разбудило, теперь словно специально, чтобы поднять ей настроение, озаряло стекло, мрамор и гранит кухонного убранства. Огромное открытое окно, выходящее в их сад, являло, как прекрасную картину на стене, изумрудный бассейн, окруженный роскошными цветочными клумбами.
Как не стыдно думать о чем-то грустном, о неудовлетворенности при такой жизни?!- подумала Инга с негодованием в свой адрес. Она включила телевизор. По русскому каналу показывали запись какого-то большого концерта, который в момент включения телевизора явился незнакомой ей молодой певицей Таней Булановой. Слушать незнакомку не хотелось, но она решила, что если после нее не появится кто-то из любимых звезд - Пугачева, Малинин, Леонтьев, - выключит телевизор. Но выражение лица певицы, слова песни и музыка настолько взволновали, что, позабыв о завтраке, о делах, Инга, как вкопанная, остановилась перед телевизором, довольная тем, что никто не мешает дать волю ее слезам.
На хороших людей и плохих
Всех делила ребячья порода.
Мы играли в пиратов лихих
И отважных бродяг-мореходов.
Забывалась любая беда
И терялась в далеком просторе,
И не верили мы никогда,
Что кончается, что кончается,
Что кончается синее море.

Ты была заводилой у нас,
Черт морской в полинялой рубашке,
Ты водила отцовский баркас
По бушующим волнам бесстрашно.

Сумку школьную прочь отшвырнув,
Ты сидела верхом на заборе,
И кричала, к биноклю прильнув:
'Не кончается, не кончается,
Не кончается синее море'.

Но однажды приплыл пароход
За тобою незвано нежданно.
И какой-то Синдбад-Мореход
Вдруг увез тебя в дальние страны.

На прощание ты, как всегда,
Закричала: 'Увидимся вскоре,
Потому, что у нас никогда
Не кончается, не кончается,
Не кончается синее море'.

Позабыть мы тебя поклялись,
Мы тебе не прощали измену,
Но взметнулся в тревожную высь
Крик чужой пароходной сирены.

А потом прилетело письмо,
Как совсем неприкрытое горе,
Было в нем откровенье одно:
'Здесь кончается, здесь кончается,
Здесь кончается синее море'.
Буланова пела с поражающе щемящей грустью в глазах. Что может знать это юное существо о том, где и когда 'кончается синее море', - подумала Инга, вволю предавшись рыданиям.

Х Х Х

Лина сидела в полутемном зале ресторана и ощущала жар на щеках. Подкрашенные, ухоженные, уложенные в красивую прическу золотистые волосы и элегантный, кофейного цвета брючный костюм молодили ее. Лучистые огромные карие глаза с удивлением младенца, познающего мир, смотрели на окружающую обстановку. Она выпила только немного коньяка, но с непривычки почувствовала легкое головокружение и решила, что пить ей больше не следует. Однако сидящий с ней за столом атлетического сложения крупный блондин заказал еще бутылку шампанского, которую официант еле пристроил на переполненном деликатесами и напитками столе. Зазвучал дивный голос Александра Малинина:
'Плесните колдовства в хрустальный мрак бокала,
В расплавленных свечах мерцают зеркала:'
Лину охватила щемящая тоска об ушедшей молодости, о том, что она так мало танцевала в жизни, отдав всю себя мужу и четверым детям. Очевидно, ее настроение отразилось на ее лице, потому что мужчина участливо спросил:
- О чем вы грустите, Галина Петровна?!
- Да, нет, ни о чем. Просто музыка подействовала...
- А расскажите мне что-нибудь о себе, раз уж мы оказались в такой обстановке, - сказал проникновенно мужчина,- ведь я по сути ничего не знаю о вас. Вот собираюсь вас в Америку отправить в командировку. Я же должен знать все о 'вашем моральном облике'.
Эти слова вызвали у самого Данилы Ивановича такой хохот, что он вынужден был сделать несколько глотков воды, чтоб прийти в себя. А Лине в этом хохоте начальника показалось что-то детское, непосредственное и вызывающее к нему доверие.
- Ох, Данила, Иванович, - сказала она, глубоко вздохнув,- если бы несколько лет назад мне кто-то сказал, что я поеду в Америку, пусть даже в командировку, я, поверьте, сочла бы его своим врагом.
- Да что вы, Галина Петровна! Почему? Вы так ненавидите эту страну?
- Тогда, тогда... я ее ненавидела лютой ненавистью.
- А сейчас?
- А сейчас... - Лина задумалась на мгновенье и, опустив голову, сказала, - не знаю. Не зря говорят, что время залечивает раны.
Данила Иванович почувствовал, что затронул больную для собеседницы тему.
- Давайте-ка, выпьем за вашу успешную командировку в Америку, - сказал он с торжествующей улыбкой, довольный, что нашел способ перевести разговор,- вот когда американцы примут наши условия и подпишут контракт, который нам сулит большие прибыли, вы полюбите Америку, я вам гарантирую. Тем более что занятия английским вам пошли на пользу, как я понял. У вас еще есть несколько месяцев для подготовки, и вы сможете с иностранцами спикать на их языке.
Лина улыбнулась, отметив какую-то особенную возбужденность своего босса, на которую, казалось, он, всегда сдержанный, даже суровый, не был способен. Она в ответ протянула к его бокалу свой, от которого затем отпила немного шампанского...
'Звуки музыки звучат, вижу Ваш случайный взгляд,
Молодой человек, пригласите танцевать!
Пригласите, пригласите, пригласите,
И ладонь мою в руках своих сожмите', -
зазвучал прокуренный голос ресторанной певички.
- Галина Петровна, а почему бы и нам не потанцевать? В конце концов, у нас есть повод повеселиться! Вчера подписали контракт с европейцами. Вы с Соколовым поедете подписывать контракт с американцами. Скоро наша фирма выйдет на совершенно новый уровень бизнеса! Он встал и подошел к Лине, подавая ей руку.
Все произошло так неожиданно, что Лина не успела опомниться, как оказалась в объятиях своего 'босса', ведущего ее в танце. Алкоголь и, казалось, атрофированные ранее чувства кружили голову.
Танец закончился, и они вернулись к столу. Еще находясь во власти музыки и прикосновений, они сели за стол молча и, чтобы разрушить паузу, теперь уже Лина подняла свой недопитый бокал.
- Данила Иванович, - заговорила она проникновенно, - спасибо вам за все! Вы изменили мою жизнь. Ведь я долго не могла найти работу после смерти мужа. Все фирмы искали на должность референта молодых, длинноногих. А вы не только приняли меня в Вашу фирму, но еще дали возможность выучиться патентному делу и английскому языку. Теперь у меня профессия, я независимый человек. Не знаю, что было бы со мной, не попади я к вам на работу...
- Да, что вы, Галина Петровна, не надо меня благодарить. Я сам был заинтересован взять человека без гонора, который бы выучился и был бы предан моей фирме. Я уже нахлебался от этих молодых, длинноногих. Каждый раз, когда ваша предшественница заходила в кабинет, она не о деле думала, а предлагала себя. Казалось, хотела одного - уложить меня в свою постель. Сейчас время работать, если хочешь добиться успеха. И, короче говоря, я решил, что буду искать серьезную женщину, чтобы работала! И тут явились вы, 'как гений чистой добросовестности', если можно так перефразировать Александра Сергеевна.- Данила Иванович улыбнулся.- Вы пришли такая худенькая, маленькая, смущенная, как будто милостыню просить.
- Я и просила милостыню, - перебила Лина с грустной улыбкой,- ведь для меня работа была почти то же, что для нищего кусок хлеба. А худенькой, маленькой стала от горя после смерти мужа. А до этого, - вы бы не поверили, - килограмм 80, не меньше, весила и никак не могла похудеть. Горе меня мгновенно 'похудило'. И маленькой была из-за опущенных плеч в прямом и переносном смысле...
- Это неважно, - перебил ее начальник, - я рад, что не ошибся, приняв вас. Более того, вы превзошли все мои ожидания. Вы сейчас уже бесценный работник.
Он, подлив шампанского в ее бокал, поднял свой, призывая еще выпить.
- А знаете,- продолжил Данила Иванович уже веселым игривым тоном, - я даже рад, что вы ненавидите Америку. Теперь я спокоен, не боюсь, что вы там останетесь, - он громко расхохотался от своих слов и резко остановился, спросив - а все же, что тому причиной, если не секрет?
- Понимаете, как вам сказать... - Лина подбирала слова, - я пережила жуткую драму, о которой можно было бы написать целый роман. Но никто, кроме двух моих подруг и дочери одной из них, не знает ничего об этом по сей день, хотя случилось это очень давно. Вы единственный, кому я расскажу эту грустную историю, - сказала Лина, жалобно посмотрев на собеседника, словно моля его о сохранении тайны, которую ей самой уже захотелось выплеснуть наружу. Это очень длинная история, - продолжила она, опустив голову:
Данила Иванович молча подлил ей в бокал, и она механически отпив немного, продолжила.
- Когда-то давно, тридцать лет назад, когда я ждала второго ребенка, мой муж, очень успешный ученый, тогда уже без пяти минут доктор наук, получил полногабаритную квартиру в Академгородке. Я решила справить новоселье со своими подругами. Это были мои школьные подруги. Мы дружили очень красиво и искренне. Правда, после школы нас всех разбросало. А потом, волей судьбы мы с мужем оказались в Академгородке, где к тому времени уже жила с мужем вторая из нас - Инга. А третья - Нонна - продолжала жить в нашем родном городе в Одессе.
- О, Одесса! Одесса! Я там много раз бывал. У меня там друзья, - перебил Данила Иванович с выражением восторга на лице, - обожаю этот город веселых людей. А пляжи! Ой, извините, Галина Петровна, извините, что перебил. Продолжайте, я весь внимание.
- И вот мы все собрались в Академгородке у меня на новоселье, - продолжила Лиина, - я, как уже говорила, была беременна вторым ребенком. Подруги мне помогали весь день, и мы готовились к большому празднику.
- И что, Нонна приехала специально из Одессы?! - перебил Данила Иванович.
- Да, но лучше бы не приезжала, - Лина тяжело вздохнула, - у нее была тоже дочка-малютка. Нонна ее оставила у тети в Одессе, так как муж был в плаванье - он был моряком. А сама Нонна прилетела к нам в Сибирь прямо в тот день, когда мы ждали гостей. Итак, мы собрались втроем: Инга пришла всей семьей - с мужем и дочкой, почти ровесницей моей дочери. Счастью не было предела. К приходу гостей, мы, как водится, уложили спать двух малюток в нашей с мужем спальне. Вечеринка проходила замечательно. Гостями были коллеги мужа, а это публика, сами знаете, какая-то вдохновенная. Я себя чувствовала превосходно в той атмосфере внимания и дружелюбия, которой была окружена, как супруга уважаемого ученого, как хозяйка дома, как женщина 'в положении...'. Ну вот,- Лина остановилась, прикусив губу, - вечером, когда веселье было в разгаре, я отправилась в спальню посмотреть, как спят моя и ингина доченьки. И с порога, в затемненной комнате, увидела Ингу в объятиях моего мужа. У меня случился обморок. Вызвали скорую, меня увезли в больницу, и в результате всех переживаний у меня произошел выкидыш.
- Да, история: А что же 'подруги'?! - спросил взволнованно Данила Иванович.
- Ой, я и сама не знаю. Я, естественно, пробыла несколько дней в больнице, но никого не хотела видеть. Нонна сразу улетела, а с Ингой мы двадцать пять лет не общались, хотя жили на соседних улицах в Академгородке.
- Ну ладно, забудьте обо всем, Галина Петровна - сказал Данила Иванович, и снова предложил выпить, - это было так давно.
Лина от волнения почувствовала сухость в горле и залпом выпила полбокала шампанского.
- Нет, это только начало драмы, и раз уж я начала, хочу высказаться, - говорила Лина, утирая слезы накрахмаленной салфеткой, - я так долго держала все это в себе.
- Но Галина Петровна, зачем вам расстраиваться сейчас, ведь столько лет прошло. Чего в жизни не бывает. Пора забыть все. Это я виноват, что подтолкнул вас к этим воспоминаниям. Давайте лучше потанцуем снова.
'А мне не надо от тебя, любви, дарованной, как милость. А мне не надо от тебя того, что с нами не случилось:',- теперь снова зазвучало танго, под которое, прижимаясь друг к другу, на танцплощадке медленно двигались мужчины и женщины.
- Нет, Данила Иванович, - говорила Лина с мольбой, совсем расслабленная алкоголем, - я хочу высказаться, пожалуйста... Так вот, то только было началом драмы... Спустя 25 лет, мой муж поехал в четырехмесячную командировку в США и там в какой-то эмигрантской компании влюбился, совершенно потеряв голову. Он сразу признался мне в этом, как только вернулся домой, Олег (так звали мужа) пригласил свою пассию в городок. При этом к ее приезду он разделил нашу сдвоенную квартиру и, когда любовница прилетела, спустя несколько месяцев он с ней там обустроился.
- Какая жестокость, однако, - с выражением угрюмости на лице перебил Лину Данила Иванович, - а как же вы, ваши дети, как жили, когда она приехала?
- Это был август, дети были в отпусках, а я... обо мне лучше не говорить, потому что пересказать мои страдания невозможно... Невозможно еще и потому, что возлюбленной мужа оказалась... - Лина остановилась на мгновенье, чтобы дать расслабиться горлу, сдавленному нервным спазмом и, глотнув шампанского, продолжила, - ею оказалась... дочка Нонны!
- Это рок какой-то! - воскликнул Данила Иванович, невольно ударив кулаком по столу так, что зазвенела посуда, - одна подруга сама на мужа вашего вешалась, а другая - дочь подставила. Но почему же они именно вас выбрали своей жертвой, эти монстры?! И где они сейчас?
- Сейчас они обе в Америке, но я ничего о них не знаю. Не знаю, общаются ли они как-то друг с другом. Но: многое осталось для меня загадкой и по сей день. Все же я их знала с детства. Это были хорошие, порядочные девочки.
- Да уж, точно порядочные, - с сарказмом вставил Данила Иванович, - а что же было, когда эта дрянь приехала в вашу квартиру?
- Как было:- Лина так расстроилась от воспоминаний, что начала даже всхлипывать. Она видела, что Данила Иванович очень смущен ее состоянием и готов что-то предпринять, чтобы ее успокоить, - ничего-ничего, не обращайте внимания, Данила Иванович, я уж доскажу, - говорила Лина, глядя в стол и вертя в руках мокрую от слез и потеков туши салфетку.
....
- Ну и история, хоть мыльную оперу ставь, - сказал Данила Иванович, энергично плеснул в свою опустевшую рюмку водку и, сделав несколько глотков, попросил Лину продолжать исповедь.
- Спасибо вам, Данила Иванович, за то, что даете мне эту возможность. Может, завтра я пожалею, что вот так все наизнанку... Но сейчас мне это необходимо, - сказала она, продолжая вертеть салфетку.
Данила Иванович дружелюбно, как бы для поддержки, взял в свою ладонь ее похолодевшие от волнения пальцы, слегка сжал и тут же убрал руку.
- Продолжайте, - сказал он с нежностью в голосе.
- Так вот, они прилетели в субботу 16 августа, а в понедельник 19-го... Помните все это - болезнь Горбачева, трясущиеся руки Янаева, 'Лебединое озеро...'. И тут началось что-то невероятное. Она, эта девка, американка-эмигрантка, испугалась, что застрянет в России, и потребовала, чтобы Олег ее немедленно отправил в Америку. Представляете, в первый день путча, когда мы все не знали, что нас ждет, она его гоняла, чтобы он ей достал билет, несмотря на то, что у него в этот день случился сердечный приступ от волнений и стрессов. У мужа с юности было нездоровое сердце, и я его очень берегла всю жизнь. А тут такое: Уж не знаю как, но он все же отправил эту... в Америку. Потом он стал просить у меня прощения, обещал золотые горы, новую сказочную жизнь. Мне стало его жаль. Он словно стал для меня пятым ребенком. Но его сердце не выдержало...
- Ну и несчастье вам принесли ваши подруги... - сказал с негодованием Данила Иванович.
- Я так и не знаю по сей день, обе подруги, или только Нонна. Дело в том, что в те трагические дни мне не с кем было поделиться. Я с ума сходила от отчаянья и одиночества, но не хотела ни с кем из наших приятелей говорить об этом. Я не хотела, чтобы по городку поползли слухи, которые бы могли дойти до детей. И я... - Лина снова стала всхлипывать... - представляете?! Я позвонила Инге, от которой отреклась 25 лет назад! Представляете, чего мне это стоило?
- И что же ваша Инга? - спросил он с ноткой сарказма в голосе.
- Представляете, она услышала мой голос и отреагировала так, как будто ничего плохого между нами не произошло и не было двадцатипятилетнего разлада. Она пришла в тот же день и очень меня поддержала морально. Инга была единственным человеком, посвященным в эту драму. Но в то же время она очень ранила мое сердце, когда сказала, что тогда на новоселье ее вины не было. Она зашла в спальню, где спали наши девочки, чтоб проверить, закрыты ли форточки. И там застала Нонну в объятиях моего мужа. Нонна в испуге выскочила, а Олег прижал к стене Ингу, требуя от нее дать слово о том, что она ничего не расскажет мне. И в тот момент, когда она пыталась от него вырваться, в спальню зашла я. Представляете, если Инга ни в чем не была виновата, каково же ей было жить с этим несправедливым обвинением с моей стороны столько лет?!
- И что же получается, если верить Инге, - с возмущением в адрес обидчиков вставил уже тоже слегка захмелевший Данила Иванович, - всю вашу жизнь исковеркала одна семья - Нонна с дочкой! Что плохого вы им сделали?
- Я ничего не знаю, Данила Иванович - сказала совершенно подавленная Лина, - я сама не поняла многого в этой истории.
- А как сложились ваши отношения с Ингой после перемирия, вы снова подружились?
- Вначале - да, мы снова подружились. Она приходила ко мне домой, приглашала к себе, чтобы поддержать, давала мне советы: Но, когда после похорон мужа (Лина снова всхлипнула) Инга мне сообщила, что уезжает с мужем в Америку, во мне взыграла ненависть к этой стране. Америка стала для меня олицетворением зла. Там, в этой стране мой муж влюбился до потери сознания, и эта страна разлучает меня с подругой, которую я вновь обрела. Причем обрела тогда, когда более всего в ней нуждалась. И вот я всю эту ненависть выплеснула на Ингу. Чтобы сделать ей больно, я дала понять, что не поверила ее рассказу о том страшном вечере, и продолжаю думать, что она тогда флиртовала с моим мужем. Вот видите, какие узелки иногда завязывает жизнь.
- А вы будете пытаться выйти на контакт с подругами в Америке?! - спросил Данила Иванович, выказывая признаки усталости от запутанного рассказа Лины.
- Да что вы? Никогда! Да и зачем?! Жизнь развела нас навсегда. Так судьбе было угодно...- Лина замолкла, опустила хмельную голову на ладони рук, упертых в стол локтями, и ее лицо приняло глуповатое выражение. Она показалась Даниле Ивановичу совершенно незащищенной и потерянной. А Лина вдруг к его удивлению налила себе в рюмку водки и залпом выпила. Данила Иванович стал опасаться, что она опьянеет, и предложил ей поехать домой. Лина встала со стула, едва держась на ногах. Уже было далеко за полночь. И Данила Иванович молча попрекнул себя в том, что его подчиненная перебрала не без его помощи.
Вообще, это посещение ресторана было случайным. Они поехали в аэропорт, чтобы проводить иностранных партнеров. Данила Иванович жил в центре Новосибирска, где размещалась его фирма, а Лина - в Академгордке. Это было в пятницу. В аэропорту они пробыли дольше, чем планировали, из-за задержки вылета гостей. Вернувшись в центр города, Данила Иванович почувствовал, что проголодался и предложил Лине поужинать с ним в одном из ресторанов. Он жил недалеко и поэтому отправил водителя домой, решив, что после непродолжительного ужина пройдется домой пешком, тем более что погода в этот осенний день была необычно теплой для Сибири.
- Галина Петровна, - сказал Данил Иванович, стараясь удержать Лину, - я думаю, что вам не стоит возвращаться в Академгородок сейчас. Я возьму такси, и поедем ко мне. У меня просторная квартира. Я живу один, и места у меня предостаточно. А утром вы поедете в Городок на такси, как и планировали. Благо, завтра выходной.
Лина все соображала, но алкогольный дурман сковал ей волю, и она покорно подчинилась. Данила Иванович набросил ей на плечи легкое демисезонное пальто, взял под руку и осторожно вывел из ресторана, боясь, что она может упасть, поскольку ноги ей слабо подчинялись. Когда они вышли на улицу и поймали такси, он помог ей устроиться на заднем сиденье, а сам сел рядом с водителем.
- Вот здесь, - сказал Данила Иванович таксисту и, как только они остановилась у подъезда, быстро рассчитался, вышел из машины и, как младенца, осторожно вытащил задремавшую спутницу.
Через пару минут Лина уже сидела на мягком небольшом диванчике, дома у начальника, а он хлопотал в ванной комнате. Казалось, что алкоголь только сейчас вовсю заиграл в ее крови, и Лина не понимала, что происходит вокруг. Она сделала неосторожное движение, и со спинки диванчика ее голова свалилась на подлокотник. А поскольку он был узок и короток, она чуть не упала на пол. Данила Иванович быстро подхватил ее и, привалив к своей груди, осторожно повлек в гостевую комнату где он заранее расстелил постель.
Когда она оказалась на кровати в затемненной комнате, ее брючный костюм стал похожим на ночную пижаму, надетую на голое тело. Лина сжалась в клубок, простонала, и вдруг разразилась громкими рыданиями. Было очевидно, что рассказанное и недосказанное о случившейся с ней трагедии откуда-то из глубины сознания вытащило и воспроизвело все ее страдания, вновь поставив вопросы, на которые она до сих пор не знала ответов, и высветило во всей остроте ее потери и одиночество. Она рыдала, восклицая: 'За что, за что?'.
Данила Иванович присел на постель и слегка похлопал ее по плечу, чтобы она опомнилась. Но она ни на что не обращала внимания и, укрытая темнотой комнаты, разрыдалась еще сильнее.
Тогда он прилег за ее спиной и, начав с нежного поглаживания ее волос, незаметно для себя перешел к поцелуям шеи, плеч, лица. Она вначале покорно принимала его поцелуи, а затем и сама все сильнее стала прижиматься к нему и отвечать на его ласки. Уже лежа на спине, она ощутила головокружение, и ей казалось, что она куда-то летит и с ее телом происходит что-то уже забытое, похожее на то, что она знала когда-то в замужестве, но совсем иное, от чего непроизвольно издавала стоны и даже выкрики...

Х Х Х
Нонна во всей своей немеркнущей красоте и изяществе, облаченная в белоснежную, короткую в складку юбочку и облегающую белую футболку, вместе с подругой - напарницей по теннису - покидала тенистый корт, находящийся во дворе ее дома. Она махровой салфеткой энергично утерла пот с лица и, договорившись о следующей встрече, проводила подругу к машине, на которой та тут же умчалась. Перед тем, как принять душ, Нонна набрала телефон дочери.
- Ну что, Асюня, я тебя жду?- сказала она весело и возбужденно.
- Да, да, мамочка, уже выезжаю,- таким же тоном отвечала дочь.
- Ты бы хотела, чтобы мы поехали куда-нибудь на ланч?
- Нет-нет, мамуля, не надо,- сказала Ася, - я хочу, чтобы мы просто посидели одни дома.
Нонне было приятно слышать от дочери слова, свидетельствующие о том, что у нее есть потребность общаться с матерью без особой на то причины. Как долог и драматичен был путь к этой близости. Она поздно обнаружила, что многое упустила в воспитании дочери. Нонна, прежде всего, упрекала в этом себя, без снисхождения признавая, что это было результатом ее прежних замужеств, любовных похождений, которые заставляли ее часто подбрасывать дочку родственникам, друзьям, няням.
Пройдя все испытания эмигрантской жизни, Нонна волей счастливого случая встретила надежного мужчину-американца, который ее увез в этот южный штат в свое имение, а Ася осталась в Нью-Йорке, где вела бесшабашную жизнь без каких-либо серьезных устремлений и ограничений. Это отравляло жизнь Нонне, которая могла бы быть вполне счастливой. Она постоянно смотрела на телефон, ожидая звонка от дочери с какой-нибудь хорошей новостью о ее жизни.
И однажды этот звонок раздался. Ася радостно сообщила матери, что на ней хочет жениться русский профессор, который пребывает в Америке в длительной командировке. Из рассказа следовало, что профессор к концу командировки вернется в Россию. Потом она поедет к нему, он к тому времени оформит развод со своей женой, которую давно не любит, они поженятся и решат, где им лучше и интересней жить дальше.
С одной стороны, мать была рада тому, что дочь, наконец, остепенится, с другой - ее беспокоило, что профессор по возрасту годится ей в отцы. Чтобы хоть как-то разобраться в ситуации, Нонна перед самым отъездом профессора в Россию, прилетела в Нью-Йорк. Она остановилась у родственников мужа и первую встречу назначила сама в красивом ресторане дорогого района Манхэттена. Она пришла чуть раньше и уже сидела за столом, когда Ася с 'женихом' вошли в зал. Когда она увидела дочь с Олегом - мужем своей подруги Лины, с которой их развел тот трагический вечер на новоселье, чуть не упала со стула. Однако, приложив все силы для самообладания, которому научилась у мужа-американца, она поприветствовала свих гостей.
Олег тоже ранее не подозревал, что судьба свела его с дочкой той женщины, от которой он потерял голову во время злосчастного новоселья у них дома. Он сразу узнал Нонну, но ни одним мускул его лица не дрогнул. Он молчал, как бы призывая Нонну быть снисходительной к нему ради дочери, которая светилась счастьем. Нонна, чувствуя, что самообладание может в любой момент иссякнуть, сказала, что приехала заранее, чтобы предупредить, что Боб заболел и ей нужно срочно возвращаться домой. Олегу все было предельно ясно, а ничего не подозревающая Ася приняла за чистую монету объяснения матери и искренне пожалела о случившемся.
Вернувшись домой, Нонна продолжала поддерживать легенду о болезни мужа и избегала общаться с дочкой по телефону, под любым предлогом уклоняясь от бесед, как только Ася пыталась завести разговор об Олеге. Когда же он отбыл в Россию, Нонна снова прилетела в Нью-Йорк, чтобы вразумить дочь. Она хотела рассказать Асе про ту трагическую историю их далекой молодости, но Ася запретила матери говорить что-либо негативное об Олеге, назвав ее своим врагом, и обвинила в том, что мать не желает ей счастья. Ася ничего не хотела слушать и только оскорбляла мать недоверием и неуважением.
Нонна не спала ночами, когда дочь улетела к возлюбленному, даже не попрощавшись с матерью и не сообщив о прилете в Россию. Она не могла представить, что Асю там ждет, где она будет жить, и какое горе это принесет Лине. И вот, через несколько дней после вылета дочери Нонна видит по CNN баррикады и движущиеся танки на улицах Москвы. Она не отходит от радио и телевизора. В какой-то радиопрограмме она слышит голос комментатора, который прямо говорит, что никто пока не может сказать, что случилось с Горбачевым и чем все кончится.
Нонна звонила всюду: американским друзьям мужа, его старому другу профессору Флемингу, звонила русским знакомым в Нью-Йорк, чтобы услышать их мнение, получить новую информацию.
На третий день путча, когда уже было очевидно, что он провалился, и Нонна начала чуть-чуть успокаиваться, позвонила Ася из Нью-Йорка и сообщила, что вернулась в Америку. Нонна пыталась у Аси выяснить, что с ней произошло, как все было в России в эти дни, как Лина, ее дети...
- Я ничего не знаю! Мне плевать на них всех. Главное, что я уже дома, - твердила Ася, судя по всему, очень довольная собой.
О смерти Олега Ася узнала сразу и тут же позвонила матери. Нонна была охвачена подлинным горем и угрызениями совести перед Линой. Олег, судя по всему, стал жертвой романа с Асей. Значит это и их вина - Нонны и ее дочки.
На какое-то время Нонна вообще замкнулась и не хотела ни с кем общаться. Ей казалось, что весь мир знает о совершенном ими преступлении. В этом состоянии общаться с дочерью для нее означало чувствовать себя непосредственной соучастницей трагедии.
С другой стороны, ее не покидали страхи о том, что Ася может опуститься, стать наркоманкой, проституткой, поскольку ничто из ее прошлой жизни не внушало веру в то, что она может выйти на праведный путь. Жизнь Нонны теперь разделилась на внешнюю, где все было, как всегда, благополучно, и внутреннюю, никому не видимую, где навечно поселилась печаль, чувство вины перед Линой, перед дочкой и страх за ее будущее.
Время шло. И однажды кто-то позвонил в дверь. Она решила, что это срочная почта для Боба и, когда открыла дверь, не поверила глазам своим. Перед ней стояла дочь. Они со слезами бросились друг другу в объятия, не говоря ни слова.
Ася погостила у матери неделю, но с первого мгновенья встречи Нонна не могла не заметить, что в дочери произошли разительные перемены. Она просто стала другой. Она почти ничего не говорила о своей личной жизни и о себе, лишь сообщив, что вскоре после приезда из России, уже после смерти Олега, работала в госпитале на неквалифицированной работе. А сейчас взяла необходимую сумму в банке в кредит для учебы в колледже, готовящем медсестер. Учеба будет продолжаться примерно два с половиной года.
Ася, поясняла матери, что она выбрала эту профессию, чтоб помогать страждущим. Все ее помыслы сейчас были преисполнены милосердия к людям. Даже выражение лица Аси стало иным. Хищная львица превратилась в преданную, заглядывающую с подобострастием в глаза, собачку, готовую служить. Она не была религиозной, но стала посещать религиозные учреждения, (храмы, церкви, синагоги) словно желая найти свой путь к Богу, который бы ей простил все. Нонна смотрела на дочь, и ее сердце сжималось от жалости и тревоги за ее дальнейшую судьбу. Ася - ее единственная дочь, действительно писаная красавица, умница, может составить подлинное счастье мужчине, которого полюбит. Но в ней словно все погасло.
Все дни мать обхаживала дочку, как маленького ребенка. Лишь теперь она познала радость материнства, которой себя лишала в молодости, думая только о своей личной жизни. Боб относился с пониманием, был с женой солидарен, окружая падчерицу теплом и вниманием. Неделя пролетела, как один миг, и Ася сказала на прощанье, что приедет, когда закончит колледж.
Ася выполнила свое обещание. Она позвонила, когда получила долгожданный сертификат о среднем медицинском образовании. У нее уже было несколько предложений работы в госпиталях Нью-Йорка, но она решила пару недель отдохнуть у мамы.
Когда Ася сообщила дату своего приезда, Нонна предложила мужу организовать в первый же уикенд пикник у них во дворе. Боб поддержал жену и сказал, что кроме их старых друзей-американцев пригласит его новых партнеров по гольфу, которых Нонна еще не знала.
Ася встретила гостей с доброжелательным равнодушием и, отдав дань вежливости, улеглась на шезлонг у бассейна. Мать не могла не заметить, что дочь сексуальное бикини сменила на скромный цельный черный купальник, который, однако, еще сильнее обрисовывал ее точенную, восхитительную фигуру. Видно было, что Ася под предлогом 'хочу позагорать', уткнулась лицом в матрасик на шезлонге, чтобы ни с кем не общаться.
Нонна удалилась на время по хозяйским делам в кухню и хотела попросить мужа, чтоб он как-то вовлек дочь в общение, но тут в окне, выходящем к бассейну, она заметила, что рядом с Асей сидит один из новых гостей, интересный, стройный мужчина, чуть старше пятидесяти лет, которого звали Майком. Нонна тут же спросила о нем у мужа и узнала, что Майк - давний друг профессора Флеминга, и недавно стал их партнером по гольфу, вступив в их гольфклуб. Он перешел к ним, поскольку не хочет общаться в прежнем гольфклубе с женой, с которой развелся.