На главную
 
Эссе
 
НЕАМЕРИКАНЕСКАЯ ТРАГЕДИЯ

статья написана ля журнала 'Сенатор'

С волнением прочитала дискуссионный материал журнала
'СЕНАТОР' о применении в России 'смертной казни', как высшей
меры наказания за умышленное убийство. Бесспорно, что данная тема является
предметом обсуждения для многих стран и поэтому носит международный
характер, тем более в условиях глобализации нашей жизни и средств
коммуникаций, когда опыт каждой страны в этом вопросе ( как и во многих других) становится
достоянием всех народов.
Противники смертной казни обычно аргументируют свою позицию тем, что
следственные органы и суды не застрахованы от ошибок: 'Лучше уж оставить
живыми десяток убийц, чем приговорить к высшей мере наказания одного
невинного!'. Однако здесь , на мой взгляд, таится возможность выдачи авансом индульгенции
на неквалифицированную, недобросовестную работу экспертов-криминалистов и
следователей, которые обязаны докопаться до сути расследуемого дела -
найти подлинных преступников и раскрыть преступление. Но не лучше ли
обратить общественное внимание на выработку более строгих критериев и
методов ответственности тех, кому дано решать судьбу обвиняемых или
подозреваемых в преступлениях, особенно тяжких, влекущих за собой высшую
меру наказания? Ведь именно повышение ответственности следователей,
постоянное внимание к совершенствованию научно-технических методов,
оснащенности их арсенала в раскрытии преступлений и общественный контроль
над соблюдением законности в самих следственных и правоохранительных
органах - это более верный путь наказать преступника по всей строгости и
избежать осуждения невинного.

Известный американский ученый, лауреат Нобелевской премии, профессор Гарри
Беккер в статье 'Моральный аспект смертной казни' ('Human Rights
Publishers') пишет:

'Конечно, меня беспокоит риск наказания невиновных. Моя поддержка
смертной казни значительно ослабла бы, если бы процентная доля
смертных приговоров невиновным была бы так велика, как утверждают
многие. Однако я верю, что апелляционный процесс в Соединенных Штатах
обеспечивает огромную защиту не столько против ошибочного осуждения,
сколько против ошибочной казни, так что существует очень мало
документально подтвержденных случаев казни невиновных людей. И этот
процесс был значительно усилен прогрессом в области определения ДНК'.

В статье Михаила Бобиченко 'Казнить, нельзя помиловать!' , открывающей дискуссию в журнале 'Сенатор, автор спрашивает: 'Почему кое-где вопрос об отмене смертной казни возобладал?' И сам же, пытаясь ответить на свой вопрос, приходит к мысли, что 'современный человек деградирует, а его физическое и духовное здоровье падает:'. Однажды когда работала над книгой о современных проблемах человека и его здоровья (изд. 'Наука',
Новосибирск, 1992 г. мне приходилось формулировать вопрос,: 'Человечество развивается или деградирует в поступательном движении научно-технического прогресса, им же
осуществляемого?'. Но на этот вопрос невозможно дать однозначного ответа,
ибо при каждом изучении этой проблемы мы получаем различные данные,
которые выявляют отрицательные и положительные стороны саморазвития
человечества. Если же мы обратимся к статистике, то по одним данным
человечество в своем развитии добилось впечатляющих результатов, другие
данные представляют картину отнюдь нерадостную. Среди позитивных достижений- прежде всего показатели по увеличению средней продолжительности жизни в большинстве развитых странах мира. Например, в США средняя продолжительность жизни до Колумба равнялась к 25-30 годам.
Однако по данным Национального центра статистики по здравоохранению США к
1955 году этот показатель вырос до 69,6 лет, в 1995 году - до 75,8 лет, в
2004 году - до 77,8 лет, а в 2005 году продолжительность жизни в
Соединенных Штатах составила 77,9 лет.

. В демографической науке есть такое понятие - 'качество населения', включающее в себя весь комплекс демографических, медико-биологических, социально-экономических
характеристик. По этим основным характеристикам человечество (наряду с названными, общим улучшением состояния здоровья человека и продолжительности его жизни), добилось существенного повышения и других и качественных характеристик, таких, как: уровень образования и грамотности людей, профессионализм работников различных социально- экономических сфер, производства, уровень культуры и приобщения все большего числа людей к обновляющимся и развивающимся цивилизованным нормам жизни. Все это плоды головокружительных успехов в области науки, техники, что могло бы позволить нам, землянам эпохи высоких технологий, заслужить звание населения 'со знаком качества'. Но, увы:К великому сожалению, показатели в других областях нашей жизнедеятельности не позволяют нам категорически опровергать утверждение Михаила Бобиченко, ибо неумолимая
статистика дает нам самые тревожные сигналы о высокой смертности по
таким опасным заболеваниям, как ВИЧ-инфекциям (СПИД),
сердечнососудистой системе и травматизму. Наряду с этим остро стоят
проблемы наркомании, алкоголизма, вандализма, терроризма, подростковой
жестокости (и даже убийство родителей), снижение значимости инстинкта материнства, когда матери собственными руками убивают своих детей или добровольно посылают их на смерть, торгуют ими.

На фоне всех наших достижений, эти негативные тенденции и явления выглядят
особенно удручающе и тревожно. Уж проще наверное было бы, если бы были основания для однозначного диагноза- мы деградируем. А раз деградируем, то и спрос с нас соответсвующий:Но суть драматизма именно в том, что мы -то развиваемся. Мы развиваемся, становимся все более богатыми - интеллектуально и духовно, крепкими - физически, компетентными, профессионально и информационно обогащенными. Вот поэтому нам
непростительно, что среди нас есть нелюди, которые, порой перечеркивают все наши
достижения своими злодеяниями и особенно самым страшным среди них- убийством кого-то из нас. Аргументы и факты, используемые в материале М. Бобиченко , потрясают и вызывают по коже мороз. И вправе ли мы называть себя 'homo sapience' - человек разумный, если среди нас возможны такие явления?..

Настало время уразуметь, что в стремительном темпе саморазвития и развития
окружающего нас мира мы оказались на точке X, когда время требует от нас
разработки новых критериев дальнейшего движения, о чем мы забыли в погоне
за научно-техническими достижениями, за материальными благами и внешними
атрибутами комфорта. И если основой системы этих критериев станет
нравственно-духовное здоровье людей, то, я уверена, что шкала ценностей
нашей жизни при выборе дальнейшего пути развития приобретет новые очертания.

Со второй половины ХХ века эксперты утверждали, что грядущий XXI век будет
ознаменован взлетом наук о человеке - медико-биологических, психологии,
геронтологии, педагогики и других. Наука развиваются двумя основными
путями: первый - это объективный путь, когда наука развивается по своим
собственным законам, обусловленным познавательной устремленностью
человека. Иными словами, это путь, когда наука развивается ради науки как
таковой, обогащая людей кладезем знаний, которые не всегда определяются
нашими сиюминутными потребностями.

Второй путь - это путь развития науки по социальному заказу, когда сама
жизнь, её проявления и тенденции ставят перед наукой конкретные задачи и
требуют от нее оперативных решений, рекомендаций и пояснений. На
мой взгляд, сегодня актуален именно второй путь развития наук о
человеке, поскольку все больше возрастает в обществе роль так называемого
'человеческого фактора'.В условиях научно-технического прогресса, когда от нажатия кнопок нескольких или одного человека определяются целые производственные циклы, когда от квалификации и ответственности пилота зависят жизни сотен пассажиров одного только рейса,(и таких примеров можно привести массу) .. неслучайно появился термин 'безопасное поведение', непосредственно высвечивающий значимость 'человеческого фактора' в жизни людей на всех уровнях- от международных масштабов, до частной повседневной, мирной жизни каждого человека. А что уж говорить о случаях криминальных и крайних из них- умышленном убийстве людей. И хоть эта проблема сопровождает человечество на протяжении всей его истории, наука очень мало продвинулась в понимании сути вещей, выработке средств предотвращений злодеяний и не всегда готова к решению новых задач, которые поставил современный терроризм: матери посылают своих детей на смерть, чтобы убивать других, человек посещает колледж только ради одной цели - научиться протаранить самолетом многоэтажное здание, чтобы загубить себя и тысячи мирных людей, когда студент колледжа в ясный день приходит на учебу и расстреливает всех своих сокурсников!

Да, мы все шокированы и потрясены, ищем причины и пути ликвидация
последствий, в том числе и меры предотвращения новой беды. Но вдруг
обнаруживается, что мы мало знаем об этих людях и об их ментальности
вообще, как и где формировалась их личность, каково их
окружение и что определяет их системы ценностей жизни. И становится ясно,
что гуманитарные науки мало что могут нам сказать о подобных
явлениях, потому приходится действовать чисто эмпирически, порой- методом проб и ошибок.
'Ну, а что тут нового - скажет кто-то, - ведь во все времена были убийства и терроризм'.
- Да, но не в таких масштабах, не так зловеще, не так непредсказуемо, и не тогда, когда мы могли так гордиться своими достижениями в интеллектуальных и образовательных сферах, не владели такими возможностями в получении, распространении и обобщении информации.

В своей книге 'Презумпция виновности' (Нью-Йорк изд. Либерти 2000г), где
главной темой стала ответственность общества перед интеллигенцией и ответственность интеллигенции перед обществом, я как представитель сообщества ученых-гуманитариев высказала всем нам упрек. Упрек в нашей немощности ответить на многие вопросы,
которые задает нам время. Примером может послужить вопрос: 'Быть или не быть смертной казни за умышленное убийство?'. Непрекращающиеся дискуссии в мире показывает, что
до сих пор человечеством не выработан обобщенный комплексными исследованиями г ( с участием генетиков, медиков, психологов, психоаналитиков, педагогов и юристов) ответ на этот вопрос. Более того, нет даже репрезентативных научно- исследовательских обобщений, позволяющих иметь ясное представление о том, может ли страх перед смертной
казнью остановить преступника в совершении злодейства. Отдельные исследования и обобщения данных статистики противоречивы настолько, что служат подтверждением противоположных точек зрения на сей счет.
В одной из передач радиостанции 'Эхо Москвы' доктор юридических наук Т.
Морщакова (в прошлом зампред Конституционного суда РФ, а ныне - советник
Конституционного суда РФ) отметила:

'Нигде в мире история не подтвердила эффективности смертной казни в
качестве того самого необходимого мероприятия, которое может
остановить или хотя бы хоть сколько-то сократить преступность.
Возьмите статистику по всем странам, которые вводили смертную казнь, а
потом от неё отказывались, и опять вводили, - история знает такие
опыты. Нигде это не связано с тенденцией роста или снижения
преступлений, за которые законодательство предусматривало такую кару,
как смертная казнь'.

А её оппонент - генерал милиции, доктор юридических наук, В. Овчинский (в
1997-1999 годах - начальник Российского бюро ИНТЕРПОЛА) в качестве
аргумента говорил:
'В ноябре прошлого года, когда в ООН обсуждалась очередная резолюция
моратория на 'смертную казнь', выступил лауреат Нобелевской премии от
США Гарри Беккер, известнейший, великий экономист, который
одновременно является удивительным человеком в области изучения
преступности. Он посвятил многие свои работы цене преступности, в том
числе, цене различных видов наказаний. И Гарри Беккер от имени США
заявил, что каждая смертная казнь предотвращает 75 убийств, которые
могут быть совершены в последующие три года. Это он об эффективности
смертной казни сказал. И добавил: 'Я ненавижу смертную казнь, но я,
как гражданин США, говорю, что это необходимый инструмент для
предотвращения дальнейших убийств'

'Серьезное эмпирическое исследование эффективности смертной казни в США -
пишет сам Гарри Беккер - началось с новаторского исследования Айзека
Эрлиха в 1975 году, опубликованного в 'American Economic Review'.
Последующие исследования показали в одних случаях - гораздо более слабый
сдерживающий эффект, в других же случаях - гораздо более сильный.
Существующая информация, однако, достаточно ограничена, поэтому заключения
нельзя основывать на исключительно эконометрических данных. Конечно, выработка государственной политики по любому виду наказания не может ждать до тех пор, пока появятся совершенные данные. Но даже при ограниченном объеме количественных данных, имеются хорошие основания считать, что смертная казнь имеет эффект сдерживания'.

Я убеждена, что в основной массе своей все мы - люди честные и порядочные,
неспособные на что-то аморальное, и тем более на преступление. Поэтому
часто на злодейства смотрим отстраненно, не задумываемся о том, что это в
той или иной степени касается каждого из нас. Да, конечно, все мы разные и
разделены океанами и морями, горами и лесами, полями и реками, но мы
земляне, и все что происходит в любой части Земли, с каждым из нас в той или иной степени определяет нашу общую характеристику землян.

'Что такое человек?.. Это не ты, не я, не они... нет! - это ты, я, они,
старик, Наполеон, Магомет... в одном!..' - утверждал Максим Горький. 'Не
спрашивай, по ком звонит колокол, он звонит по тебе!' - утверждал другой
классик, Эрнст Хемингуэй.- Это по смыслу один и тот же призыв - заповедь,
только выражена разными словами двух великих писателей. Но суть сказанного
заключается в том, что все происходящее с каждым отдельно взятым человеком
происходит с каждым из нас в отдельности и всех вместе, и отражается на
нашей общей характеристике - характеристике всего человечества.

К примеру, один из самых благополучных микрорайонов г. Сант-Луиса, совсем
недавно отличался наличием тут высокого процента долгожителей и потому средний показатель продолжительности жизни был соответственно высок. Но недавнее убийство сравнительно молодой женщины снизил этот показатель микрорайона в одночасье. Как стало известно, убийца- сын вполне добропорядочных соседей несчастной. Судя по всему, не подозревающая беду жертва впустила злодея в дом, так как не могла оскорбить своим недоверием постучавшегося в её дверь соседского сына.

Не трудно догадаться, что при судебном разбирательстве адвокаты будут
искать обстоятельства, смягчающие вину убийцы. И, слава Богу, ведь право
на защиту любого преступника - это важнейший элемент правовой системы, и я
не возьму на себя грех отрицать ее необходимость . Но спрашивается: можно ли найти обстоятельства, смягчающие принесенное убийством горе?

Гарри Беккер по этому вопросу отмечает: 'Многие люди против того, чтобы
сравнивать качество спасенной и отнятой жизней. Однако я не вижу способа
избежать такого сравнения. Возьмем преступника, ограбившего и убившего
человека, который вел порядочную жизнь и оставил после себя жену и
нескольких детей. Предположим, что было бы возможно спасти жизнь невинной
жертвы, казнив такого преступника. Для меня является очевидным, что
спасение жизни жертвы должно стоить больше, чем лишение жизни преступника.
Конечно, не все случаи бывают такими простыми, но сравнение качества жизни
отдельных людей должно быть частью любой разумной социальной политики'.

К сказанному надо добавить, что такие сравнения должны быть и частью
концепции формирования принципов морали в общественном сознании. Ведь не
только юристу, но и каждому нормальному человеку должно быть известно, что
мораль и право - это две взаимосвязанные и взимообуславливающие друг друга
категории. И когда в обществе происходит обсуждение значимых аспектов
человеческой жизни, требующих совершенствования, развития их правового
обеспечения, моральный критерий для определения - 'что такое хорошо и что
такое плохо', играет важнейшую роль.

'Я поддерживаю вынесение смертного приговора некоторым людям,
осужденным за убийство, - пишет Беккер, - потому и только потому, что
верю: это удерживает других от совершения убийств. Если бы я не верил
в это, то я бы выступал против смертной казни, потому что возмездие и
другие возможные мотивы подхода не должны служить основой для
государственной политики'.

Перечитывая статью этого замечательного гуманиста, я вспомнила роман
Теодора Драйзера 'Американская трагедия'. В приведенном ниже фрагменте из
этого произведения речь идет о последних днях жизни героя, приговоренного
к смертной казни на электрическом стуле за потопление бывшей возлюбленной.

'Место действия - кабинет только что избранного губернатора штата
Нью-Йорк, недели через три после того, как Мак-Миллан сообщил Клайду о
решении апелляционного суда. После многих предварительных и безуспешных
попыток Белнепа и Джефсона - добиться замены смертной казни пожизненным
заключением, однако, ни к чему не привело, так как губернатор Уотхэм,
бывший окружной прокурор и судья из южной части штата, счел своим долгом
ответить, что не видит поводов к вмешательству. Перед губернатором
Уотхэмом предстала миссис Грифитс в сопровождении преподобного
Мак-Миллана.

- О, дорогой господин губернатор, если вы отнимете жизнь у моего сына
теперь, когда он омыл свою душу от прегрешений и готов посвятить себя
служению господу, - разве вы этим возместите государству смерть той бедной
девушки, чем бы она ни была вызвана? Неужели миллионы граждан штата
Нью-Йорк не способны быть милосердными? Неужели вы, их представитель, не
можете явить на деле милосердие, которое, наверно, пробудилось в них?

Голос её сорвался... она не могла продолжать:

Губернатор, человек добросовестный и вдумчивый, самым внимательным образом
слушал Мак-Миллана, который показался ему незаурядной личностью с высокими
нравственными идеалами. Он ни на минуту не усомнился, что каждое слово
этого человека правдиво - в том единственном понимании правды, которое
было ему доступно.

- Но скажите, мистер Мак-Миллан, - сумел-таки выговорить губернатор, - вы
лично, после вашего длительного общения с ним в тюрьме, смогли бы привести
какой-нибудь конкретный факт, не упоминавшийся на суде, который мог бы
изменить или опровергнуть значение тех или иных свидетельских показаний?
Поймите, мы имеем дело с законом. Я не могу действовать, повинуясь только
голосу чувства, в особенности после того, как два разных суда пришли к
единогласному решению.

Он смотрел прямо в глаза Мак-Миллану, а Мак-Миллан смотрел ему в глаза,
бледный и безмолвный, ибо теперь на его плечи легла вся тяжесть решения,
от его слова зависело, - признают ли Клайда виновным, или нет. Но как он
может? Разве он не решил уже после должного раздумья над выслушанной им
исповедью, что Клайд виновен перед Богом и людьми? Так смеет ли он сейчас,
милосердия ради, изменить своему глубокому душевному убеждению,
заставившему его осудить Клайда? Будет ли это правильно, истинно и
бесспорно в глазах господа? И тотчас Мак-Миллан решил, что он, как
духовный наставник Клайда, обязан полностью сохранить в его глазах свое
духовное превосходство. 'Вы соль земли; если же соль потеряет силу, то чем
сделаешь ее соленою?' И он ответил губернатору:

- В качестве духовного наставника я интересовался только его духовной
жизнью, а не юридической её стороной.

Но что-то в выражении его лица подсказало Уотхэму, что Мак-Миллан, как и
все, убежден в виновности Клайда. И он, наконец, нашел в себе мужество
сказать миссис Грифитс:

- Пока у меня нет совершенно конкретных и прежде неизвестных данных,
которые ставили бы под сомнение законность двух предыдущих решений, я не
вправе, миссис Грифитс, что-либо изменить в приговоре. Я глубоко скорблю
об этом, скорблю от всего сердца. Но если мы хотим, чтобы люди уважали
закон, мы не должны менять основанные на нем решения, не имея на то
законных же оснований:'.
Я привела этот фрагмент, поскольку он иллюстрирует сколь мучительно для любого нормального человека , в том числе и наделенного соответствующими полномочиями , принимать решение о лишении жизни даже преступника- убийцы. Пусть меня правильно поймут читатели: я не идеализирую Америку, но, сколько времени я живу здесь, не перестаю удивляться тому, как эта страна тщательно и постоянно сама себя анализирует. Непрерывный анализ всего
происходящего в стране осуществляют десятки и сотни телеканалов, тысячи
газет и Интернет, скрещивая разные, порой противоположные,
взаимоисключающие точки зрения по поводу судьбоносных и повседневных
общественно-политических событий: от выборов всех уровней - до сексуальных
скандалов сколь-нибудь известной фигуры. Все эти обсуждения происходят
открыто для всех и доступно, они служат базой для внесения соответствующих
корректив в морально-правовые средства регулирования процессов и
жизнедеятельности человека в обществе. Согласитесь, нетрудно сделать
вывод, что если бы смертная казнь как мера сокращающая число злодеяний и
спасения жизни потенциальных жертв убийц не была бы эффективна, то она
давно бы изжила себя здесь, в Америке.

Конечно, факты, известные из литературы и уголовной хроники, о том, что
убийцы, молящиеся о смерти, до последнего держатся за жизнь, не перестают
потрясать. Прописная истина- человеку с рождения присущ инстинкт самосохранения. Но прописная истина и в том, что человеку, обычному и нормальному присущ морально-этический и психофизиологический барьер, ограждающий его от посягательства на жизнь другого. И в случае нарушения этого барьера, если у него осталось что-то человеческое, то груз
преступления не оставляет его душе шансов на полноценное существование.
Именно поэтому, убив сына-террориста и предателя, горьковская мать этим же
ножом убивает себя, а 'мальчики кровавые в глаза' не позволяют жить Борису
Годунову... Но, если преступник -убийца продолжает жить, как будто
ничего не случилось, то это значит, что ничего человеческого в нем не
осталось. И окажись он на воле, то все равно совершит новые злодеяния.


МОЙ ШОЛОМ- АЛЕЙХЕМА, 40

журнал ' Вестник' 12 ?, 1994 (Балтимор) ; газета 'Всемирные одесские новости' ? 1 1995 (Одесса); газет 'Новая жизнь' 1996 (Сан- Франциско)


В один из весенних вечеров я была одна дома в Академгородке и, занимаясь домашними делами, как типичный представитель эпохи НТР, который не может жить без шумового фона, включила радиоточку, не слушая ее.Но тут, как внезапный гром, радио изрекло слова, которые, вызвав дрожь в теле, не хотели, однако, включаться в сознание. Слова были следующие: 'Шолом-Алейхема,40...'
'Что за мистика!'- мелькнуло в голове. Естественно, что меня, как и каждого одессита, где бы он ни проживал, перед апрелем, когда распускаются акации, когда Одесса смеется в День смеха 1-го и отмечает день освобождения 10-го 'каждой весною тянет в этот солнечный и радостный город у Черного моря'. Однако это ничего сверхъестественного не порождало, кроме счастья доставания билета и своевременного вылета в Одессу каждый год в разгар отпускного сезона. А тут радио(!) произносит адрес моего родного двора, где прошло все мое детство и юность, куда я каждый год приезжаю в отпуск и куда постоянно пишу письма.
Я схватила в руки дребезжащий ящищек, который, не считаясь с тем, что мне трудно сосредоточиться из-за охватившего волнения, быстро изрекал примерно следующее: 'События этой актуальной пьесы переносят нас в солнечную Одессу семидесятых годов...' Да, сомнений нет-это о моем дворе. Диктор что-то продолжал говорить, но я уже не могла его слушать. Я помчалась к телефону... Но кому сказать, кому позвонить здесь в Сибири, кого это касается? Я бросила трубку и опять побежала к приемнику, который, диктуя фамилии-'Бородатый, Площанская и другие...', среди которых прошла моя одесская жизнь, бил по струнам натянутых нервов, готовых в любой момент лопнуть.
Следующие несколько месяцев были озарены мечтой поскорее оказаться в Москве, пойти в театр Станиславского, посмотреть спектакль, узнать адрес автора пьесы и встретиться с ним.
И вот в июне одного из первых, во всем внушающих оптимизм годов перестройки я, нарядная, на высоких каблуках, шла по озаренной лучами солнца улице Горького к театру Станиславского с чувством гордости и ожидания чуда. Мой опыт вечной беготни в поисках билетов после рабочего дня во время многочисленных московских командировок подсказал, что лучше всего пойти к часам четырем, когда появляются администраторы, готовые к бою с одолевающими их у входа и у касс театралами.
Не встречая никаких преград, я постучала в дверь администратора и, не услышав ответа, переступила порог. За столом в жаркой комнате сидел немолодой полный мужчина в расстегнутой до пояса и мокрой от пота рубашке. Не предложив мне сесть и не поднимая головы от бумаг, он сказал: ' Я вас слушаю...'
-Понимате,- выдавливала я из себя взволнованно, теряя от его неприветливости желание произносить заранее заготовленные слова,- Шолом-Алейхема, 40',- это мой родной двор, поэтому я бы....
-Послушайте,- перебил администратор, вытирая лицо мокрым платком,- вы знаете, сколько тут развелось с Шолом- Алейхема, 40 ?!
Я оцепенела. Администратор же опять опустил голову к бумагам.
-Но позвольте,- произнесла я в отчаяньи,- кто дал вам право меня оскорблять?!
В это время зазвонил телефон, и 'начальник', демонстрируя , что находится в пустой комнате, где меня уже нет, повернулся вполоборота к окну, и начал говорить в трубку...
Спустя какое-то время малоинтересный спектакль 'Шолом- Алейхема, 40', посвященный дозволенной уже к обсуждению теме эмиграции , был показан по телевизору, вызвав разочарование, ибо заявленный в самом названии Двор, как главный герой пьесы, в ней совсем не отражен. Но мне стало жаль, что грубый администратор отбил у меня охоту тогда встретиться с автором пьесы, поговорить с ним , выразить благодарность уже за одно то, что ему удалось, очевидно, почувствовать, пусть и не отраженную в пьесе, уникальность этого типичного двора в центре Молдаванки.
И вот сегодня, вновь, накануне апреля, когда, как и каждой весной, тянет в солнечный радостный город, память возвращает меня в мой двор по адресу: Одесса, Шолом-Алейхема, 40.
Наш в пышных акациях двор, расположенный на углу улиц Шолом- Алейхема (в прошлом Мясоедовской) и Буденного (бывшей Болгарской), образован примыкающими другу к другу двухэтажными флигелями, (с борта самолоета, наверное, виделся бы неаккуратно нарисованным параллеллепипедом), в крошечных , без каких-либо удобств квартирах, тогда жили люди самых разных сословий (врачи, торговцы на Привозе, парикмахеры, сапожники, портные, военные, политработники и др.), разных национальностей, служил всем нам, словно компенсацией за тесные, мрачные жилища. Основная жизнь всех вместе и каждого в отдельности проходила во дворе, где все все знали друг о друге. Некоторые соседи иногда ссорились, обменивались оскорблениями, доходящими до драк, но все друг друга любили и готовы были откликнуться по первому зову о помощи.Здесь все, независимо от национальности, соревновались в приготовлении украинского борща с чесноком, еврейской фаршированной рыбы, русских щей. В дни национальных праздников нас, детей, родители, (часто не религиозные) отправляли по всем соседям разносить им ритуальные угощения. И потому в дни еврейских праздников русские и украинские семьи ели, сравнивая кулинарные достоинства соседок, изделия из мацы, фаршированную рыбу, струдель, и т.д., а в дни православных праздников столы в еврейских квартирах ломились от крашенных яиц, пасхальных куличей и пр.
**
Мои первые воспоминания о дворе с леденящим чувством страха, сковывающем всех советских людей во времена сталинщины, относятся к концу сороковых.Это было весной сорок восьмого или сорок девятого года, когда мы, девчонки, довольные тем, что нам уже разрешили снять чулки со всегда сползающими и перетягивающими ноги резинками и надеть носочки, изможденные от прыганья в игре в 'классики' и скакалки, сидели на ступеньках лестницы одного из флигелей, болтали и рассказывали анегдоты (любимое занятие одесситов всех возрастов). Анекдоты были детские, наивные. Рассказывали обычно девчонки постарше, а мы, малявки, делая вид, что понимаем суть парадокса, хохотали громче всех. Особенно мы любили анегдоты про Пушкина и Крылова, в которых обыгрывались разные коллизии их состязания в пародийным стихосложении в ситуациях, связанных со стремлением к овладению вниманием дам на баллах.
Уже было темно, когда я, вся лохматая от прыжков и возбужденная от смеха, пришла домой. За столом сидели взрослые и о чем-то говорили, не обращая на меня внимания. Пока я в умывальнике, висевшем тут же, недалеко от стола, где все сидели, мыла руки, до меня долетели слова: 'Он 'сидит' за анекдот'.
Я совершенно не знала, о чем и ком они говорят, но страх того, что за анекдот сажают в тюрьму, мной овладел полностью. Первое желание было быстро признаться отцу, что мы весь вечер рассказывали анегдоты. Но мне стало страшно его испугать. Замкнувшись наедине со своим горем, я всю ночь прислушивалась к звукам, не идет за мной милиция. Едва дождавшись утра, я решила рассказать все маме, но и этот барьер я не могла преодолеть. Прошло полдня, а я, к маминому удивлению, не выходила во двор, боясь, что меня арестуют. Я помню, как я тогда ненавидела всех своих подружек по двору, соучавствующих со мной в том, за что арестовывают, и в то же время мне было жаль их за то, что и они окажутся в тюрьме. Так, в отчаяньи, с которым мне было сташно с кем-то поделиться, прошло несколько дней. Подружки играли во дворе, как ни в чем ни бывало, не подозревая о моих страданиях, и все больше втягивали меня в обычные дворовые дела, которые вернули постепенно спокойствие, но не смогли избавить от возникшей надолго ненависти к анекдотам.
Шолом- Алейхема,40! Среди многочисленных событий нашего двора память хранит факты, связанные со скарлатиной. Моя сестра заболела тяжелой формой этой болезни, при которой в обязательном порядке заболевших госпитализировали, дабы предотвратить распространение инфекции. Наша мама, как огня, боялась больниц, состояние которых в годы послевоенных лишений мало гарантировало сохранение здоровья и жизни. И потому, она наотрез отказалась отдать сестру в больницу. По предписанию врача отца уволили с работы, а с родителей взяли расписку в том, что они извещены, что если хоть один ребенок во дворе заболеет скарлатиной, им грозит большой штраф и наказание. Родители боялись не угроз со стороны районных властей, а непонимания соседей. Но весь двор поддержал семью морально и материально. Жильцы сами организовали систему профилактики, и во дворе никто не заболел.
Шолом- Алейхема, 40! Двор из 52 квартир, который мне нужно было весь пройти по дороге из школы домой , (так как наша квартира располагалась в противоположном от ворот конце двора), и перед всеми отчитаться о полученных оценках, о написанных контрольных, о поощрениях и наказаниях. И никаких побед и неудач нельзы было скрыть от тети Поли Косой, от тети Сони Площанской, дяди Йоси Бородатого, от тети Ани Молчановой, от Анны Николавны Драгоморецкой, от тети Маруси Молчановой, от тети Бети Круголец, от дяди Изи, и ни от кого другого с первого и второго этажа, так как все дети нашего двора учились в одной школе- ?103, и все обо всех узнавали тут же.
Несколько лет назад, гуляя по одному из новых микрорайонов Одессы- Таирова, я увидела щемящую душу картину. На углу пересечения двух магистралей, у большого многоэтажного дома, несколько девочек, одетых в самодельные костюмы, изображали какое-то театрально- концертное действо и радовались каждому случайному прохожему, удостоившему их вниманием. Мне было жаль этих девочек. Они наверняка жили в светлых, улучшенной планировки , квартирах этого большого дома. Их жилища были несравненно лучше наших, но у них не было нашего двора! Глядя на них, я вспоминала наши дворовые спектакли, для которых бедные, в большинстве ничего не имеющие, тяжело работающие наши родители, находили терпение и время, чтобы собраться вечером посреди двора на скамейках, имитирующих театральные кресла, для слушания на полном серьезе наших спектаклей и концертов, где нам громко хлопали и вызывали на бис. Какая сила нравственного воспитания содержалась в этом внимании, в большинстве своем простых людей, никогда не читавших Толстого, Чехова и других, которых мы им играли!
Шолом- Алейхема, 40 - наш самый строгий учитель и соучастник во всем. Каждый год в нашем дворе кто-то заканчивал школу , и это событие было всеобщим. Известна одесская давняя традиция в ночь перед выпускным экзаменом по сочинению идти к памятнику Пушкина на Приморском бульваре, чтобы узнать там темы. Никто не помнит, с каких пор это повелось, но каждый год новые поколения выпускников школ шли к Пушкину и всегда 'у него' оказывалась записочка с темами сочинений, которые по инструкции положено было объявлять в классе в момент начала экзамена при вскрытии на глазах у всех запечатанного конверта, когда все сидели за партами с полученными специальными листами, на которых нужно было писать сочинение. Так было по всей стране, но только не в Одессе. То есть, в Одессе тоже соблюдалась вся эта официальная процедура, но с одной лишь только разницей, что все десятикласники, идя на экзамен, уже знали темы сочинений.
В ту весну, когда я заканчивла школу, по Одессе стали ходить слухи о том, что Олег Кошевой и многие молодогвардейцы живы, живут где-то за границей, и прочие небылицы. И вот, несмотря на это, 'сведения' Пушкина сообщали, что завтра одной из тем сочинения будет 'Образ Олега Кошевого', который мы хорошо прорабатывали в течение учебного года. В тот год во дворе нас было несколько, кто заканчивал школу. Когда мы вернулись ночью 'от Пушкина', соседи, как обычно в таких случаях, не спали и ждали нас. Мы были в сомнении и впервые были готовы 'не поверить' Пушкину. Но соседи сказали: 'Пушкин никогда не обманывает, ему нужно верить!'. Все же мы просидели всю ночь, просматривая учебники, чтоб быть готовыми ко всему. Соседи и здесь оказались правы - Пушкин не обманул нас.
В начале шестидесятых я, выйдя замуж, уехала с мужем ( из числа отличников-романтиков) - 'осваивать Сибирь' и была благодарна судьбе за то, что она свела меня с Академгородком - уникальным в ту пору островком сосредоточения интеллектуалов, интернациональных и демократических принципов жизни. Но это нисколько не затмевало любовь к родному городу и двору, куда мы ездили в отпуск каждое лето. Наш двор встречал меня ( спустя несколько лет после отъезда) из роддома, где я родила свою дочь, специально приехав для этого в Одессу, чтоб у дочери в свидетельстве о рождении был указан адрес нашего одесского двора.
Шолом- Алейхема, 40! Наш двор любил красоту и особым почтеним относился к красивым людям. Мой отец был одним из них. Пройдя всю войну с ее первых дней, он вернулся с ранением стопы, из-за которого ему ампутировали пальцы левой ноги. Дом, в котором родители жили до войны, был разрушен и семью поселили в крошечную, как и все там, неблагоустроенную квартиру на Шолом-Алейхема, 40. Отец с мамой уехали с Шолом- Алейхема, 40, прожив там около двадцати лет, в новый микрорайон в благоустроенную квартиру, о которой мечтали всю жизнь, когда (о,горе!) 55-летнего отца моего перенесли на носилках безнадежно больного. Он был в полном сознании, но уже не мог ходить.
Отец умер через несколько месяцев. Я с мужем и дочерью прилетели, успев застать его еще живым. Было за полночь, вся наша семья была у его постели, но мы были одни в новом районе, никого не зная вокруг. Телефона, естественно, не было. Через третьих лиц передали о нашей беде кому-то из родственников, кто имел телефон. Но уже с наступлением рассвета повалили соседи с Шолом-Алейхема, 40. Они настояли, чтобы отца хоронили с Шолом-Алейхема, 40, и помогли все организовать. Гроб с телом стоял посреди двора, и целый день подходили соседи, осыпая его живыми цветами. Мой отец, не имея никакого музыкального образования, играл на многих музыкальных инструментах; музыка была неотъемлемой частью его жизни. И в те скорбные дни Шолом- Алейхема, 40 отдал последнюю дань вкусам отца. Был приглашен духовой оркестр, который вместе со всеми обитателями двора проводил отца в последний путь.
Шолом-Алейхема, 40! Это не только кусочек административного пространства солнечного и прекраснейшего из городов мира - Одессы. Это прежде всего нравственная среда, которая формировала людей, помогала им выжить во время испытаний. И если административное пространство под названием 'Шолом-Алейхема, 40' осталось в старых масштабах, то это нравственное простанство с середины семидесятых годов существенно расширилось, перевалив за Черное море и океан.По-разному складываются судьбы людей с Шолом-Алейхема.40. Но в какой бы точке земли их траектории не пересеклись, они встречаются как родные люди, готовые все сделать друг для друга, связанные навечно тем, что трудно описать, что трудно рассказать и что скрывается за только им понятными словами 'Шолом- Алейхема,40 '.
И сейчас, накануне лета, когда, как и каждый год, так тянет меня в Одессу, мой солнечный город, я шлю тебе и всем твоим представителям во всех уголках земли, Шолом-Алейхема, 40, свой нижайших поклон в знак благодарности за все!


Сант- Луис 1994 г.Copyright@ Larisa Matros





























'Как дивно светит после бури солнце...'



'Панорама' ? 772, 1996 (Лос Анжелес)





Может быть я еще когда-нибудь напишу о своем впечатлении от первой встречи с Парижем, которая состоялась весной прошлого года. Расхожая фраза- 'Увидеть Париж и умереть' (давшая название популярному фильму)- кто из нас не произносил ее хоть однажды в жизни...Но мои заметки не об этом. Я хочу поделиться своими воспоминаниями об одном вечере в Париже, который наполнился особым смыслом и впечатлением под воздействием замечательного эссе Алекса Борисова, оубликованном в новогоднем выпуске 'Панорамы'. .Речь в нем идет о моем земляке -одессите, известном под именем Карузо.Алекс описывает свои встречи с этим человеком в разные периоды жизни, начиная с тех лет, когда этот юный красавец с прекрасным голосом (за что и был удостоен титула 'Карузо'), осиротевший в войну, бродил с мальчишеской 'шпаной' по улицам Одессы, зарабатывая на жизнь своим пением; и в те годы, когда он стал професиональным артистом; и на эмигрантских дорогах, когда их судьба свела в Италии.

Тот вечер в Париже, о котором я веду рассказ, выпал на начало мая, когда мир отмечал пятидесятилетие Победы над фашизмом. Огромные толпы людей, трогательная церемония у Триумфальной арки, посвященная этой дате,- все это вызвало гамму острых ностальгических воспоминний, связанных с послевоенным детством.

Мы с мужем возвращались в нашу гостинницу, расположенную на одной из улочек, ответвляющихся от Елисейских полей, уже затемно. Хотелось поскорее попасть в номер, включить телевизор, где, наверняка, в 'новостях' можно будет увидеть сюжеты из России, связанные с этим праздником. Но тут на углу здания, расположенного напротив гостинницы, бросилась в глаза ярко-красная неоновая надпись: 'RASPOUTINE'. В другой раз я, быть может, отнеслась бы к этому более спокойно, а сейчас -в Париже, в мгновенья, когда душа наполнена тоской по чему-то утраченному навсегда - увидеть 'наше' слово показалось почти мистикой.

Мы переступили порог, и нам открылся роскошный интерьер ресторана, разукрашенный русской традиционной символикой. Аристократического вида немолодой мужчина в черном костюме и белоснежной рубашке нас поприветствовал на прекрасном русском языке и предложил пройти в обеденный зал, где сидели, готовые выступить, разодетые в традиционные русские одежды музыканты. Всего несколько столиков были заняты. Поскольку во всех ресторанчиках и кафе было полно народу, (а хотелось больше гулять по Парижу), мы до этого наскоро поужинали в необыкновенно красивом и уютном,расположенном прямо на Елисейских полях, 'Магдональсе', потому здесь в 'Распутине' настроились на легкий дессерт с кофе- только для того, чтоб обрести повод посидеть в зале. Правда, когда нам принесли меню и мы увидели ошеломляюще высокие цены, то, признаюсь, нисколько не пожалели, что судьба нас завела в это место совершенно сытыми.

Музыканты заиграли, и задорные лихие русские народные мелодии показались мне резко контрастирующими с грустным, тоскливым выражением их лиц, особенно глаз. Вскоре появились певцы, танцоры. Почти все они были красивы, но один из певцов сразу обратил на себя внимание.Густая проседь волос, томная усталость взгляда придавали его облику, который, казалось, вобрал самые прекрасные черты представителей всех южных народов, какую-то утонченную эмоциональность. Он пел знакомые песни, романсы, но меня не покидало ощущение, что все, что он делает в этом зале, словно отдалено от него. Он пел, ходил по залу между столиками, но во всем обнажаласось внутреннее его отчуждение от происходящего вокруг.

-Мне знаком этот человек, но я не помню, откуда ,- вдруг сказал мой муж, напряженно вглядываясь в лицо певца.

Мне тоже показалось, что я его когда-то видела, и его облик вдруг воссоединился в моем воображении с белым пароходом, с морем, но я ничего конкретного не могла вспомнить.

-Вы, случайно не одессит?,- спросил муж певца осторожно, когда он, оказавшись с группой музыкантов у нашего столика, выжидал музыкальную паузу.

Тот улыбнулся глазами, выразив таким образом утвердительный ответ.

Мы досидели до конца длинного и разнообразного концерта и, выйдя на улицу, тут же столкнулись с певцом, который прогуливался вдоль здания ресторана, возможно поджидая нас. Муж спросил:

-Откуда же я вас все-таки знаю?

-А меня в Одессе многие знали, ведь я тот самый Карузо,- ответил он, нисколько не сомневаясь, что его пояснение дает исчерпывающую для нас информацию.

Но моя память ничего не извлекла из своих кладовых,- возможно , потому, что я никогда не была связана с уличными мальчишескими компаниями. К тому же в Одессе каждый район имел своих 'уличных героев' типа 'Жора-профессор' , 'Мишка режет кабана',и др. популярных на Молдаванке, где прошли мое детство и юность. Однако и мой муж, коренной одессит, не мог идентифицировать 'Карузо' с кем-то конкретным.

Мы долго гуляли со старым-новым знакомым, разговаривая ни о чем. Он не спросил нас о нас, мы его -о нем. В какой-то момент мне показалось, что я потеряла ощущение пространства: булыжная мостовая парижской улицы будто слилась с такой же одесской, и мы гуляем по ночной Одессе, как бродили всегда в День Победы после фейерверков.

Может быть, потому мы не говорили ни о чем конкретном , что для нас важно было не содержание разговора, а общение как таковое, свидетельствующее, что никакие различия в образе жизни и занятий, никакие расстояния и перипетии судеб не могут помешать нам ощущать, что мы дети одной мамы- Одессы, которая одарила нас энергией моря, открытостью степи, теплотой солнца, филигранностью неповторимого юмора, помогающего нам преодолевать трудности и ощущать радость и красоту жизни во всем.

Удивиельны переплетения нитей жизни человеческой! В Париж мы приехали после нескольких дней, проведенных в Италии. Италия впервые вошла в мою детскую душу прекрасной песней, которую очень любили в послевоенной Одессе. Она звучала тогда почти из каждого патефона и граммофона, стоявших на подоконниках квартир моего дома, и для меня навсегда осталась символом радости и красоты приморского берега. В русском переводе она начиналась со слов :'Как дивно светит после бури солнце...'. Не помню, когда и от кого я услышала эту песню впервые. Может быть от записанного на пленке Карузо, того, настоящего 'великого Карузо'? Или от,- как описывает его тогдашнего Алекс Борисов- худенького пацана с черными как смоль кудрявыми волосами и огромными как маслины глазами, похожего не то на цыгына, не то на итальянца с Одесской улицы, где никто не знал его подлинного имени, ибо никто его иначе, как Карузо, не называл; от пацана, чьи черты так явствено проглядывали с лица немолодого красавца, с которым нас свела майская ночь в Париже.



Сант-Луис.1996 Copyright @ Larisa Matros







O, SOLE MIO
Это эссе-вариация на тему 'Как дивно светит...' ' Writers Under the Arch' (Volume Two), 1996 St. Louise



It is obvious that, among environmental factors (with the exception of a human relations) the strongest influence on our moods is made by the sun and music. Often this influence on our moods is

made by when the sun (coming from clouds), or a melody, appearing at the most difficult moments, and suddenly they can fill us with optimism and the joy of life. For me these two drugs: the sun and music, became unified into one symbol: a wonderful Italian song, 'O SOLE MIO'.

That song has won my heart since my childhood. In my native city Odessa, residents are often compared with Italians, because of their appearance, temperament and style of relations. That song, as well as other Italian songs, was very popular in Odessa especially during post-war years. In spite of a poor life, miserable housing, and grief due to losses during the war of near relations and

friends, those songs turned hearts toward the beauty of the sea, the warmth of the sun, the happiness of love and have remained forever as reliable protection from despondency and sadness.

The Fate decided nearly few years ago I should find myself in St. Louis, USA, where everything was new and very different from what I was used to in Russia. Nostalgia were typical

state of my soul during that time. One spring night, my husband and I were returning home from some business, and suddenly we discovered a place previously unknown to us and unusual for an American city.

It is like a small piece of Europe, filled with peoples walking, - with windows of small shops, and sounds from local restaurants. On the top of the tallest gold color building is a sign reading 'West Port Plaza. ' Walking along of the one of the buildings I started to feel a state of emotional comfort and bliss, without recognizing what was - happening. When, in a moment, I did realize Italian music was playing somewhere inside, I understood the reason for my feeling. We went

- into the hall of the cozy piano bar, without reading its name. There at the corner seated on a tall chair, was a performer of Italian songs. He sang accompanied by a mandolin and by

the pianist, who was beside him. (We learned later that the performer of the songs, Italian Nino - is a very talented person. He is not only an excellent singer and musician, but also an artist, who has studied art in Europe. All the halls of the restaurant, which belongs to him and named by his name, are decorated by pictures painted by his hand). The songs continued one after another. And when I heard 'O, Sole Mio' it felt like all the people who were with me in my childhood and youth: my parents, teachers and friends had come to me in the image of this song.

May be I would never have thought about that-when I"d heard that song the first time- if I had not read the remarkable essay by my fellow-townsman Alex Borisov, which was published in the almanac Panorama (Los Angeles, CA ). In the essay, the author describes the pages of life of one of representative of the generation, whose childhood and youth were spent during the years - after the war. Then in Odessa, as well as everywhere else war had passed, there were many children and youths who lost their parents and became homeless. They were trying to make money for survival in different ways: little thefts, begging, playing cards, performing on the streets. Alex Borisov in his essay tells about one such boy, who was notable because of his remarkable beauty and excellent voice.

He was going along the streets and neighborhoods, performing Italian songs popular in Odessa. Because of that, peoples called him -Caruso. Alex Borisov describes his meetinngs with "Caruso", when he was young, when he became a professional singer performing in different cities

of the USSR and when the fate of immigration brought them together in Italy. The essay was published shortly after my visit Paris, and inspired the exciting memory about one evening there, which by the

essay has afforded a special meaning.

That evening in Paris happened at the beginning of May, when the World was celebrating the 50 years of Victory over fascism. Huge crowds of people and a touching ceremony dedicated to that date,

were held by the Triumph Arch, recalling a lot of sharp nostalgic memories related to my post-war childhood. My husband and I were going back to our hotel when evening began, and we wanted to switch

on the TV to watch the news from Russia, which certainly would have information about the Victory Celebration. But on the corner of the building, which was located across the street from our hotel, we saw the bright red neon sign-RASPOUTINE. At any other time, I would not pay attention to that, but now in Paris, when all my soul was filled by the anguish for something that was lost forever, it was almost mystification to see 'our' Russian word.

We crossed the doorstep and behind the door we found the luxurious interior of the restaurant, decorated with various Russian traditional symbols. The handsome, aristocratic-looking seniorman in a black suit and a snow-white shirt welcomed us in excellent Russian and invited us into the dining hall, where the musicians in traditional Russian clothes were ready for the coming performance.

Just a few tables were occupied and we chose the most convenient table for observation show. Since we already had dinner before, we were looking forward to having a light dessert with coffee, just to have an excuse to sit in the hall.

The musicians started to play and soon the singers and dancers showed up. Almost of them had beautiful faces, but one singer attracted our attention at once. Thick hair touched with grey and a languorous tired look brought special emotionality to the beautiful man"s image. It seemed he collected the best features of the representatives of all the Southern nations.

'I know this man, but I don"t remember from where', my husband suddenly said, attentively looking at the face of the singer.

It also seemed to me I saw him once, and his image suddenly was connected in my mind with a white ship, blue sea, but I could not - remember anything concrete.

'Are you Odessian?' asked my husband with care, when he with musicians was close to our table, during a pause in the music.

The singer already started to sing and playfully smiled with his eyes, expressing by this his positive answer.We stayed until the end of the long concert, and going up the street we bumped into the singer, who was walking along the outside of the restaurant, possibly waiting for us. His eyes lit by a dim lamp in the dark street, looked even more beautiful.

'Where do I know you from?' my husband asked the singer.

'Many people know me in Odessa. I am that same Caruso,'- answered he.

We were walking on Parisian street for a long time together with our new-old friend, talking about nothing, because for us it was not so important the content of conversation. More important was the feeling we are children from one mother Odessa, which gives us energy - of Sea, openness of Prairie, warmth of Sun, emotions from its street"s music.

At some moment it seemed to me I lost the feeling of space and it looked like the cobblestone pavement of the Parisian street merged with a similar Odessian street, where the sound of the beautiful song 'O, Sole Mio' was playing.

I tried to remember, where and by whom I heard that song for the first time. Maybe by Caruso recorded on a disk- the real 'Great Caruso'-,or, by, as Alex Borisov described him, a thin boy, with black curly hair, and huge, like-an-olives, eyes.He was looking like a Gypsy or an Italian from an Odessian street, where nobody knew his real name, since everybody called him Caruso because of his voice.His face so evidently looked from the face of the gray haired handsome man, with whom the May night brought us together.Maybe it is not so important as that fact that song came into my life and always helps me. And I am very thankful to the Great Caruso, to the black-eyed boy, to Nino and to all, who, in spite of all fashions, keep allegiance to the tradition"s wonderful songs, being born in wonderful Italy, washed by the sea and warmed by the sun like my native city Odessa. Those wonderful melodies warm the soul, save the memory, and in spite of all that disconnect our World, make it unified and understandable in all languages.

St .Louise 1996.Copyright@ Larisa Matros













Я И ДИТЯ
журнал 'Большой Вашингтон' ? 4 ( 34) 2001.(г. Вашингтон) http://www.bolshoiwashington.com/



В старые времена говорили: 'разрешиться родами'. В толковом словаре С. Ожегова и др. это словосочетание приводится как одна из расшифровок значения глагола 'разрешиться', то есть 'получить решение, стать ясным, решенным . Как ,однако, верно, глубоко и философски это звучит: родить ребенка-значит стать ясным решенным...-Именно то, что я ощущаю с появлением на свет этого моего дитя.

Общеизвестно, что до явления ребенка в этот мир ,он должен был быть зачат и выношен в моей утробе.



Зачатию предшествовало несколько выкидышей, которые понуждали отказаться вообще от желания иметь это дитя.. Но нет!!! Что-то, какие-то внешние силы вели меня и заставляли повторять и повторять попытку. И вот дитя уже зашевелилсь, задышало и я почувствовала себя полностью во власти тех живительных соков, которые продуцировались внутри меня для обеспечения ему питания и прохождения этого таинственного, еще слабо понятого наукой процесса его развития и подготовки к выходу в свет.



Долгий процесс вынашивания был тяжел морально и физически и из-за сопровождавших его токсикозов, которые влекли депрессивные состояния, тревожность, головокружения, тошноту, перепады кровянного давления.



Роды были мучительны, особенно, когда начинались схватки: я уже обессилена и хочу поскорее вытолкнуть дитя, а оно не дается, сопротивляется, требует дополнительных нравственных и физических усилий для того, чтоб ему явиться миру крепким, готовым выстоять в условиях постоянных противоречий внешней среды. К тому ж роды осложнял персонал роддома, то и дело стремящийся связать мне руки и ноги , дабы полностью завладеть процессом выпуска на свет божий моего дитя. . Движимые личными интересами, эти, так называемые, окушеры похоже не пеклись ни обо мне, ни о ребенке, в силу чего, я ощущаю себя обделенной, а у ребенка видны родовые повреждения.



С первых мгновений своего рождения ребенок зажил самостоятельной жизнью. И этот этап является самым волнительным и тревожным: как сложатся взаимоотношения между мной и им теперь, когда я более от него зависима, чем он от меня. По сути, от меня уже ничего не зависит в его судьбе. А будет ли что-то зависеть в моей судьбе от него?! В материальном отношении я мало чего от него жду, даже в ситуации если мне будет совсем худо. Я желаю ему материального процветания, хотя сама на него не расчитываю. Такова жизнь...



Но, что совершеннно определенно в наших взаимоотношениях, так это то, что морально, я уже не избавлюсь от зависимости от моего дитя никогда! Вернее не от него как такового, а от восприятия его окружающими людьми. Вот он делает первые шаги, а я уже во власти наваждения. Мой ребенок уже где-то далего путешествует, но я, словно его тень, следую за ним, всматриваюсь в лица людей, в их разговоры, чтоб понять их отношение к нему.



.Хуже всего, если я не обнаруживаю никакого отношения. Тогда я хочу кричать: 'Люди, добрые! Всмотритесь! Своим появлением на свет, мой ребенеок обогатил вашу жизнь какой-то новой энергией, новым дыханием, как все, что производится человеком. И уже этим достоин вашего внимания. Я не прошу, чтоб вы его любили, хотя мой плод-это дитя любви и потому он несет вам любовь, сострадание, причастность ко всему,что происходит вокруг .



Ну пусть вы не сочтете его достойным вашей взаимности в любви. Так (увы). нередко бывает в жизни. Но, пожалуйста, не будьте равнодушны. Поспорьте с ним, поругайте его, наконец, пошлепайте, только не делайте его жизнь ущербной ощущением им своей ненужностию. Я вложила в свое дитя столько, что у меня есть основания надеяться на его долгую благополучную жизнь. Когда вынашиваешь в себе плод, думаешь только о том, чтоб поскорее им разрешиться и тогда наступит ощущение легкости и свободы. Но не тут-то было! Оказывается, что именно с появлением ребенка на свет, все страдания и заботы только начинаются ...

Но .. с каждым мгновеньем, я все больше понимаю, что эти страдания - есть мизерная плата за ту привилегию, которой меня наградила природа- привилегию произвести на свет это дитя. Эта плата в конечном итоге- неизбежный атрибут счасться от самого факта этого рождения, и потому она никогда не будет препятствием для каждого, кому жизнь без этих детей не имеет полноты и смысла.



И все же, я обращаюсь к Вам , люди добрые: не оскорбите невниманием, равнодушием этого ребенка, если вы где-либо и когда-либо встретите его. Как его узнать?- спросите Вы.

Я назову его имя и фамилию.

Фамилия его- Творчество,

Имя... -имен у него много, но я назову лишь наиболее запоминающиеся: Проза, Поэзия, Научная идея, Мелодия.... Вам предоставлено право пополнить этот список именем, которое вам наиболее близко и понятно .

Сант-Луис 2001г Copyright@ Larisa Matros